|
|
|
|
- -
Роза остается залогом свободы Паткуля. Подобные сцены писались тысячу раз и всегда одинаково... Кажется, не для чего на них останавливаться. Мы переносимся в темницу Паткуля. Он собирается писать свои записки, потом говорит о своих заслугах. И здесь вычурные или неточные выражения на каждом шагу неприятно поражают читателя. Приходит комендант и предлагает Паткулю купить себе свободу -- Паткуль отвечает ему речью, испещренною словами: "Крепко не хотелось", "выжить", "бабы...", отказывается, дает ему деньги и остается один. Паткуль вспоминает о Петре, который, видно, забыл его. Вдруг входит Роза. Опять обыкновенная в таких случаях сцена. (См. хоть "Marion de Lorme" В. Гюго.) Но Гюго не заставляет Дидие схватить Марион за шею -- и вытащить у ней из-за пазухи (как у Флемминга) письмо. В этом письме (украденном Розой у Августа) Петр пишет: Пока свободы Паткуль не получит, Петр с Августом иметь не хочет дела... Паткуль кричит: "Ура! я не забыт!" -- Это восклицание могло быть и верным и потрясающим, если б г. Кукольник тотчас же не заставлял Паткуля прибавить: И цепи -- мой венец, и стыд -- порфира, Позор в лучи величья перелился... и т. п.,-- так что поневоле согласишься с замечанием одного остроумного русского критика, что слабая сторона русской литературы -- вкус -- и (прибавим мы) чувство меры. Пока Паткуль кричит и декламирует, входят шведы и берут его. Роза падает без чувств. Паткуль прощается с ней; но читатель не тронут: вольно ж было Паткулю декламировать. Третий акт кончается. Акт четвертый. Мы в Альтранштадте, на квартире Пипера. Послы всех держав у него в гостях. (Заметим, между прочим, что герцог Марлборуг был прислан к Карлу в августе месяце 1707 г., а не в сентябре 1706, когда был подписан трактат. Но это еще небольшая историческая ошибка; у г. Кукольника Паткуль ходит на свободе в Калише в то время, когда он, по истории, уже с год сидит в Кёнигштейне. Но к чему было такое великое лицо, как Марлборуг, если вся его роль ограничивается следующими словами: "Уехал!" потом через несколько страниц: "Себя, несчастный Паткуль, пощадите" -- и только). Является Карл и... Мы никак не можем согласиться с воззрением г. Кукольника на Карла. Шведский Александр у него представлен каким-то сумасшедшим и кровожадным грубияном, который то и дело толкует о колесованье -- всех и каждого... "Эх, Пипер,-- начинает он,-- вечно гости у тебя!.." Дурь из костей я выбью колесом... Насмешливой улыбки Я не прощаю... этих генералов (австрийских) Прислать ко - мне... А! Безанваль, Сидишь, как жид... У этой мерзкой девки Кёнигсмарк? Вот я вас, погодите! Сначала колесую президента, А там и членов тайного союза!.. (Саксонских.) Карла просят о Паткуле... А он "кричит, топнув ногой": Все (между прочими и Марлборуг) по домам! Не то я вам квартиры другие отведу... Карл XII {Ссылаемся на Норберга, де Лимие, Адлерфельда, Вольтера -- на всех историков. (Примечание Тургенева).} был самолюбив, горд и высокомерен, но сосредоточен и холоден. Когда он гневался, он только хмурил брови и бледнел. Впрочем, он был набожен, прост, обходителен, строго соблюдал данное слово, любил правду и терпеть не мог лести, говорил мало, вел жизнь самую воздержную и правильную, отличался бескорыстием и щедростью. Трудно решить, что в нем более поражало: храбрость или хладнокровие. Он весь и всегда был сжат и спокоен (хотя смеялся часто и охотно); страшное упрямство выражалось в его молчаливой решительности. И этот-то человек, который в веселый час говорил своим приближенном: "Maledicamus de rege" (давай клеветать на короля), которого поход в Россию даже не так безрассуден, как уверяют многие со слов Вольтера,-- этот человек у г. Кукольника является каким-то полупьяным палачом, разъяренным буйволом, сумасбродным мужиком... Хотя бы вспомнил автор благоразумный совет Аристотеля -- не выводить в трагедии человека совершенно злого или совершенно добродетельного! Отвращение -- не трагическое впечатление. А Карл XII г. Кукольника возбуждает именно это чувство. Область сжечь (говорит Карл приехавшему Августу) Не так приятно, как посла Петрова 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 >>>
- -
|
|