I


     В тени высокой липы, на берегу Москвы-реки, недалеко от Кунцева, в один
из  самых жарких летних дней 1853 года лежали на траве два молодых человека.
Один,  на  вид лет двадцати трех,  высокого роста,  черномазый,  с  острым и
немного кривым носом,  высоким лбом и  сдержанною улыбкой на  широких губах,
лежал  на  спине и  задумчиво глядел вдаль,  слегка прищурив свои  небольшие
серые  глазки;  другой  лежал  на  груди,  подперев обеими  руками  кудрявую
белокурую голову,  и  тоже глядел куда-то вдаль.  Он был тремя годами старше
своего товарища,  но казался гораздо моложе;  усы его едва пробились,  и  на
подбородке  вился  легкий  пух.   Было  что-то   детски-миловидное,   что-то
привлекательно-изящное в  мелких чертах его свежего,  круглого лица,  в  его
сладких,  карих глазах,  красивых, выпуклых губках и белых ручках. Все в нем
дышало  счастливою веселостью здоровья,  дышало  молодостью -  беспечностью,
самонадеянностью,   избалованностью,   прелестью  молодости.  Он  и  поводил
глазами,  и улыбался,  и подпирал голову,  как это делают мальчики,  которые
знают,  что на них охотно заглядываются. На нем было просторное белое пальто
вроде  блузы;  голубой платок охватывал его  тонкую шею,  измятая соломенная
шляпа валялась в траве возле него.
     В сравнении с ним его товарищ казался стариком,  и никто бы не подумал,
глядя на его угловатую фигуру,  что и он наслаждается,  что и ему хорошо. Он
лежал неловко; его большая, кверху широкая, книзу заостренная голова неловко
сидела на длинной шее; неловкость сказывалась в самом положении его рук, его
туловища,  плотно охваченного коротким черным сюртучком,  его  длинных ног с
поднятыми коленями, подобных задним ножкам стрекозы. Со всем тем нельзя было
не  признать в  нем  хорошо воспитанного человека;  отпечаток "порядочности"
замечался во  всем его неуклюжем существе,  и  лицо его,  некрасивое и  даже
несколько смешное,  выражало привычку мыслить и  доброту.  Звали его Андреем
Петровичем Берсеневым;  его товарищ,  белокурый молодой человек,  прозывался
Шубиным, Павлом Яковлевичем.
     - Отчего ты не лежишь,  как я,  на груди?  - начал Шубин. - Так гораздо
лучше.  Особенно когда поднимешь ноги и  стучишь каблуками дружку о дружку -
вот так. Трава под носом: надоест глазеть на пейзаж - смотри на какую-нибудь
пузатую козявку, как она ползет по былинке, или на муравья, как он суетится.
Право, так лучше. А то ты принял теперь какую-то псевдоклассическую позу, ни
дать ни  взять танцовщица в  балете,  когда она облокачивается на  картонный
утес. Ты вспомни, что ты теперь имеешь полное право отдыхать. Шутка сказать:
вышел третьим кандидатом! Отдохните, сэр; перестаньте напрягаться, раскиньте
свои члены!
     Шубин произнес всю эту речь в нос,  полулениво, полушутливо (балованные
дети  говорят так  с  друзьями дома,  которые привозят им  конфеты),  и,  не
дождавшись ответа, продолжал:
     - Меня  больше  всего  поражает в  муравьях,  жуках  и  других господах
насекомых их удивительная серьезность; бегают взад и вперед с такими важными
физиономиями,  точно и  их  жизнь что-то значит!  Помилуйте,  человек,  царь
созданья,  существо высшее,  на них взирает,  а им и дела до него нет;  еще,
пожалуй, иной комар сядет на нос царю создания и станет употреблять его себе
в пищу.  Это обидно.  А с другой стороны,  чем их жизнь хуже нашей жизни?  И
отчего же им не важничать, если мы позволяем себе важничать? Ну-ка, философ,
разреши мне эту задачу! Что ж ты молчишь? А?
     - Что? - проговорил, встрепенувшись, Берсенев.
     - Что!  -  повторил Шубин.  -  Твой  друг излагает перед тобою глубокие
мысли, а ты его не слушаешь.
     - Я любовался видом.  Посмотри,  как эти поля горячо блестят на солнце!
(Берсенев немного пришепетывал.)
     - Важный пущен колер, - промолвил Шубин, - Одно слово, натура!
     Берсенев покачал головой.
     - Тебе бы еще больше меня следовало восхищаться всем этим. Это по твоей
части: ты артист.
     - Нет-с;  это не  по моей части-с,  -  возразил Шубин и  надел шляпу на
затылок.  -  Я мясник-с;  мое дело - мясо, мясо лепить, плечи, ноги, руки, а
тут и  формы нет,  законченности нет,  разъехалось во  все стороны...  Пойди
поймай!
     - Да ведь и тут красота,  -  заметил Берсенев. - Кстати, кончил ты свой
барельеф?
     - Какой?
     - Ребенка с козлом.
     - К черту!  к черту!  к черту! - воскликнул нараспев Шубин. - Посмотрел
на настоящих, на стариков, на антики, да и разбил свою чепуху. Ты указываешь
мне на природу и говоришь: "И тут красота". Конечно, во всем красота, даже и
в твоем носе красота,  да за всякою красотой не угоняешься. 
  Страницы:  1  2  3  4  5  6  7  8  9  10   >>>  	


	
 Тургенев Иван Сергеевич  -  Произведения  -  "Накануне"